3 часть романа про помойных эльфов.
Текст немалый - 69 страниц.
Кому надо - скину мылом.
Самому светлому человеку на свете, без которого этой повести не случилось бы.

Мой близкий друг - писатель и переводчик Алексей Альбинский сделал мне прекрасный подарок - написал предисловие к роману.

( Наслаждайтесь! )

 

В декабре 2008:
"Внешний корпус похож на мандолину, орудийные люки идеально прострочены яркими медными клепками, эфирлиния наведена сурьмой и латексной охрой, душные пузыри аккуратно пробиты нержавеющими люверсами и затянуты в строгое кружево волосяных канатов. Обе мачты увенчаны бронзовыми трезубцами. Дерево палубы лоснится от многочисленных сеансов полировки и притираний. Внутренний желоб выстлан перламутром и иридием. Магнитные пчелы еле заметно вибрируют в кумпассии, готовые сей же миг выдать точное направление на Полярную Плоскость. Лоцман, запаянный в стекло, плещется в небольшом озере из ртути и поминутно тыкает пальцем душные пузыри, проверяя их упругость".  
(с) "Малодушный Корабль"

Роман дописан и даже вычитан.
Несомненно, внутри немало пляшущих блох и виляющих хвостов.
Все, кто желает получить фулл-версию - отмечайтесь в комментах с веревкой (чтобы тащить груз) и мылом (без него роман в почту не лезет).

КОНЦА НЕ БЫВАЕТ

,

Точка – иногда двери не запирают специально, чтобы вор мог беспрепятственно попасть в дом и вынести оттуда любую прелесть, которая придется ему по душе. Я сею точки, потому что они мне не мешают. Зато ты – читатель, спотыкаешься о каждую из них и летишь в мой замысел кувырком. Точка – не конец. Точка – это возможность подбросить тебя вверх тормашками и поглазеть, что у тебя внутри. Добро пожаловать в мою голову. Оставайся! Будешь крендефли с марксом?

Копушиные силы - ребенку известно, что копуша даст 316 очков форы любой лошади и то сделает ее на одних задних лапах. Детям и не такое ведомо, а вот взрослые до сих пор заблуждаются. Короче, 144 копушиные силы, что были у Эпической Башни под капотом – это почти столько же, сколько нужно, чтобы разогнать четвертушку луны до второй космической скорости и выиграть, наконец, бессмысленное ралли Альфа Пакиставра Проксима Клыбедя. Который год добираемся до ¼ финала и гнусно чмокаем.

Мамины сказки – мама многое пережила. Но она никогда не расскажет вам, как ужасно в одиночку подниматься по Зубастой лестнице или искать верную ноту в свадебном стоне Тысячи пещер, красться мимо стражей в черном, выскабливать из панциря едва ли съедобную улитку, ловить носом запахи ледяной травы, врать, глядя в глаза банде мясоедов, говорить правду Яйцу Скемма, листать Книгу, находя в ней свое имя вычеркнутым – везде, на каждой странице! Мама согреет для вас суп. Она варит отличный суп. Но специально для вас она приготовит нечто особенное. С корешками и ластами. Затем она разожжет для вас камин, присядет рядом, укутает колени пледом, затуманит взор и затянет, тепло пришептывая и растягивая гласные, мягкую сказку о короле всех эльфов, которого звали Сяку, и о том, как он избавлял их от скорлупы. Вы слегка потяжелеете после супа. Ворота ваших век со скрипом сомкнутся. Но это нормально. Медленный сонный суп действует украдкой. Когда вы уснете, мама аккуратно приподнимет домашнюю юбку и ловко напрядет паутины, закутает вас в одинаковые коконы и подвесит под лестницей в чулан. Там прохладно, и нет любопытных глаз. Это на той половине дома, куда не заходит никто, кроме нас. Затем она тщательно перемоет всю посуду. Выльет суп – его нужно есть исключительно свежим! – и до блеска надраит кастрюлю. Она будет еще долго метаться, стирать пыль, вытряхивать половики, убирать. Но все ее потуги не смогут убить оставшееся время до рассвета. Наконец, она выйдет на балкон, и ей мучительно захочется курить. Мама поборется с этим желанием пару минут, неистово и жалко, для вида. Достанет портсигар – если бы нам удалось его найти, мы разбили бы его, разломали, сожгли, а матери надавали бы по рукам, но она чертовски ловко его прячет! – переломит пополам тонкую синюю сигаррутку, вопьется в нее резким поцелуем, чиркнет дрожащими пальцами, другой раз, еще, еще! И закашляется, закерхает, потому что до сих пор не научилась курить. Маму скрутит дикой угловатой судорогой. Ноги сцепятся коленями, а голова запрокинется к самому горбу. Она будет задыхаться. Мама почти умрет. Но все это будут спазмы блаженства. Судороги счастья. Окурок вывалится из ее пальцев, и мы найдем его утром и будем избивать старуху, пока та не признается, что курила этой ночью, что была зла, боялась, но курила! Курила! А значит – была счастлива. Впрочем, до утра еще следовало дотянуть. Мы крепко спали в своих конвертах. У нас еще не выросли ноги, чтобы шустрить по ночам. А мама стояла, подперев дверь на балкон, смотрела в мутную молочную дымку на восходе, терла большим пальцем меж указательным и средним, там, где окурок прижег ее дряблую, размеченную пигментом, кожу и вспоминала: как ее жрали на каждом пролете Зубастой лестницы, но она упрямо ползла вверх; как лопались ее уши, и кровь толчками струилась по шее, когда она не сумела отличить припев от куплета в свадебном стоне Тысячи пещер; как ее взяли силой стражи в черном и хохотали над ее робостью и мольбами; как билась латная улитка, бывшая куда более сильным бойцом, чем мама, и каким нежным было ее оголенное мясо; как ледяная трава прорастала в ее тело; как банда мясоедов отворачивалась от нее и блевала, не в силах поверить в ее шрамы; как Яйцо Скемма лопнуло изнутри, хоть мать трижды ударила по нему снаружи, и то, что должно было родиться оттуда, оказалось настолько мерзким, что мама до сих пор кричит от одного воспоминания о нем; как она вырывала целые страницы из Книги – да-да, этой самой, ГЛАВНОЙ Книги! Мама заплачет. Новым окурком поставит точку. Распишется. И пойдет спать. Мама лучше всех рассказывает сказки. В них нет ни слова правды.   

Божий пластилин – получилось всего четыре цвета: густой синий, воздушный алый, желтый в крапинку и зеленые разводы, какие оставляет после себя волна, откатываясь назад в море. Добрый-добрый бог. Разве ты еще не истаял, не истончился, не испарился? Стало быть, все это произошло с тобой ДО печальных событий, известных массам, как прорастание Клюва? Аааааааааа! Мы и вовсе заглянули в первый узелок твоей истории. Вот как ты стал Богом… Любопытно-любопытно! Случилось так: «… в плаще с серебряным подбоем скользнул мимо. Бог смотрел вслед, дернулся, будто хотел закричать, отказаться, взмахнул рукавами, словно выбрасывал что-то. Казалось, фигура в плаще нашла щель в топких закатных сумерках, на миг она замерла, как перед прыжком в воду, а после тощей ловкой кляксой расплылась в воздухе. Бог задумчиво поднес ко рту четыре крошечных липких пластины и подышал на них, силясь отогреть чары своим дыханием. Четыре слитка. Четыре материи: ночь, уголь, кость и тина. Ладони бога были костлявы и схожи с птичьми лапами. Пластилин тек по ним, грозя пролиться тягучим дождем. До сих пор бог был беспечен, творил чудеса без учета и ведомости, показывал слезы, ключевал. И теперь, заполучив полные горсти сказки, бог медлил. Разумеется, медлил он на ходу, пролетая теплыми, как ватрушки, улицами, и каждый раз мчась мимо очередного пряничного домика, в котором, несомненно, гнездилась образцово-кукушная семья: бабуська-дедон, внучек и две внучки, замордованный пахотой или чугуннариевым станком папаша и дородная лице-мать, бог шлепал клейкой от пластилина ладонью по ставне или дверному косяку, оставляя после себя яркую растопырку. Пластилин довольно хлюпал и стремительно застывал. Меченые дома потом еще долго выламывали коленца и творили дела. Пластилиновые человеди восставали и бурлили. А пока бог бежал. И ставил, лепил, мазал кругом. С пальцев его капал раскаленный пластилин, оставляя позади глубокий след. Наконец дыхание бога свернулось длинной гофрированной трубой и завязалось тремя мускулистыми узлами. Он споткнулся, упал на колени и хотел бурно разрыдаться. Но вместо слез из глаз посыпались прошлогодние колючки. Они раздирали  щеки бога, они наполняли его рот крупным песком. Маленькими острыми якорями впивались колючки в бороду бога, его одежду и не пускали, тянули, рвали. Туго натянутым парусом затрепетал в ночи плащ с серебряным подбоем. И опять его хозяин уронил богу в ухо горсть нужных слов. Какая пытка! – вскричал бог, бессильно терзая свою спину. – Весь этот чудесный пластилин мог принадлежать мне одному!!! Алчность откусывала от него большие куски и урчала от удовольствия. Бог вскочил на ноги, проклиная и вопя. Дыхание вернулось к нему, испуганно смотав гофрированную трубу в один плотный пульсирующий комок. Огромными курингуриными прыжками бог помчался назад вдоль ставен и палисадников и зубами, ногтями и пряжкой ремня принялся соскабливать свои отпечатки. Теперь это были матерые, сухие знаки. Рука, открытая, как признание. Но все равно ему удавалось отломить, выдрать, вылизать. Хоть на гран, но отнять. Пластилиновые ладони взывали к нему . «Нет-нет! – кричали они вслед. – Ты же хотел подарить нас людям!!!» Но бог был глух к мольбам. Он пожирал. И не насыщался. Он был вымазан в пластилине с головы до ног. Бог был смешон. И когда над ним начал смеяться весь свет: дома, фонари, скамейки, дорожные знаки, канавы, резные уточки, флюгера, помойные горшки, когда он сам увидал свое отражение в витрине цирюльни и довольно захрюкал, откуда-то из ночи, из глубины, из крови, тесного, заклепанного подтекста, с болью и стенаниями выпросталась буква Б, наделяя Бога его краденым пластилиновым могуществом".