Брандлькаст

Малодушный Корабль

2009-06-04T19:20:22Z

3 часть романа про помойных эльфов.
Текст немалый - 69 страниц.
Кому надо - скину мылом.
Самому светлому человеку на свете, без которого этой повести не случилось бы.

Вступление

2008-12-23T09:32:40Z

Мой близкий друг - писатель и переводчик Алексей Альбинский сделал мне прекрасный подарок - написал предисловие к роману.

«Брандлькаст»

вступление

С радостью пообещав написать это вступление, я долго размышлял на тему «как же ты, приятель, сможешь это сделать?». И действительно, поначалу задача казалась неразрешимой и непроходимой, подобно тайне вселенной, затаившейся в болотной топи. Коварный «Брандлькаст», прочитанный мною буквально за ночь, наполнил разум образами и видениями, но категорически отказывался сгуститься на бумаге в виде строчек и предложений. Даже жанр извивался между пальцами, старательно притворяясь чем-то иным.

Что такое «Брандлькаст»? Фэнтези? Постмодерн? Зашифрованная автобиография? Чем больше я об этом думал – тем меньше ответов находил. Если, положим, фэнтези, то какая - героическая, черная или историческая? Есть в романе и эпические битвы, когда расы и миры сходятся в последней битве, есть жестокие подробности, легко заставляющие вздрогнуть иного эстета. Мир Пасти (правда, те его части, на которые автор предпочел навести увеличительное стекло подробностей) выписан так любовно, что сомнений в его реальности не остается даже у завзятого придиры.

Есть и постмодерн. Представьте реальность, где живут и вполне нормально себя ощущают создания многих фантазеров и мечтателей. Герои Шарля де Костера и Джеймса Крюса встречаются с персонажами Геймана и Кустурицы, Муркока и Кэролла. Думаю, что мы встретились с представителем нового, синтетического жанра. Он смог стать возможным на стыке тысячелетий как совокупность образов прошлого века, наложенных трафаретом на современную действительность и проблемы.

Насыщенность литературного варева «Брандлькаста», приправленное острыми стихами, напоминающими творчество раннего Александра Башлачева, достигает такой силы, что легко может обжечь язык неискушенному читателю. Но для настоящего гурмана станет изысканным лакомством.

Мир Пасти, по которому в поисках самих себя путешествуют два помойных эльфа Франтишек и Ярмолка лучше всего можно охарактеризовать, перефразируя Шалтая-болтая – «этот мир как бумажник, откроешь, а там два отделения». На самом деле, конечно, отделения не два, а сотни и сотни. Без всякого преувеличения. Внутри «мира-бумажника» легко заблудиться и потерять самого себя, а можно, как и в настоящем мире, долго любоваться прекрасным видом, но с омерзением, подобрав полы плаща, пробегать мимо другого, отвратительного и темного.

Многие из читателей наверняка попробуют «сжулить» и решить изучить Мир Пасти с конца, благо огромный глоссарий (Люпусарий, он же Дружбарь), составляющий едва ли не половину «Брандлькаста», исчерпывающе точен в разъяснениях. Но последователей секты чтения книг шиворот навыворот ждет разочарование – в «Брандлькасте» Люпусарий понятен только тем, кто прочел сам роман. Ведь Дружбарь не сборник сухих фактов и пояснений, он плоть от плоти произведения, а если говорить точнее, каждая его цитата напоминает поплавок на воде, спустившись по леске вниз, в глубину, можно добраться до крючка с наживкой.

Мне кажется, при этом «Брандлькаст» предстает удивительно нежным романом, обращающемся к чему-то из далекого детства в каждом из нас, когда любую архисложную проблему было легко и понятно разъяснить парой предложений. Что поделать, вырастая, мы учились и расширяли словарный запас, заполняли мозг знаниями об окружающем мире. Теперь описание любой проблемы потребует многих страниц, а то и целых научных монографий…

И вот этот удивительный эффект и использует автор «Брандлькаста» - сложные стилистические формы, работают с нами, читателями, как хитрый ключ, искусная отмычка - инструмент взломщика экстра-класса. С нас словно срывает наносную пыль повседневности, из-под ног выбивается спасительная табуретка реальности, вырывается спасательный круг сюжетных ходов и штампов.

Раз, два и наш с вами взрослый разум сдается, открывается как распеленатый младенец. Мы сами не замечаем, как оказываемся выпавшими из повседневной суеты, обнаруживаем себя стоящими у стен Падших Башен, удивленно разглядываем древнюю кладку Шестипалов и опасаемся, не зашумит ли внезапным криком Совиное Кладбище.

Прочитав роман, испытываешь ощущение нокдауна, «грогги», знакомому всем, кто занимался боксом. Уже сложно «вернуться», непривычно оставаться в нашем, ставшим уже таким непривычным мире. Три измерения душат и давят. В каждом закоулке тебе мерещатся ходы и лазы в глубокие извивы Мира Пасти. Да и сами помойцы, Франтишек и Ярмолка, про которых так много осталось недосказанного. Они ведь умудрились поселиться внутри тебя навсегда. Открыв книгу заново, на произвольном месте, зачастую понимаешь, что шли они не туда, а если и шли, то ты их совсем не так понял…

Очень надеюсь, что их наглые рожицы еще появятся в продолжении (слышишь, автор?!), в этом редком случае я целиком и полностью поддерживаю «сериальность» книг.

Впрочем, я уже начал делиться впечатлениями от повторного прочтения «Брандлькаста», а вам, предстоит насладиться удивительным миром помойных эльфов в первый раз. Честно скажу – немного завидую.

Вы еще хмыкаете, недоуменно коситесь на странное начало первой главы. Чтобы это могло быть - Штормльвист №7? А вот мы бы с Франтишеком и Ярмолкой, в тот раз поступили не так…

Алексей Альбинский

Ананонз

2008-12-23T09:23:09Z

В декабре 2008:
"Внешний корпус похож на мандолину, орудийные люки идеально прострочены яркими медными клепками, эфирлиния наведена сурьмой и латексной охрой, душные пузыри аккуратно пробиты нержавеющими люверсами и затянуты в строгое кружево волосяных канатов. Обе мачты увенчаны бронзовыми трезубцами. Дерево палубы лоснится от многочисленных сеансов полировки и притираний. Внутренний желоб выстлан перламутром и иридием. Магнитные пчелы еле заметно вибрируют в кумпассии, готовые сей же миг выдать точное направление на Полярную Плоскость. Лоцман, запаянный в стекло, плещется в небольшом озере из ртути и поминутно тыкает пальцем душные пузыри, проверяя их упругость".
(с) "Малодушный Корабль"

Занавес приподнимается

2008-10-22T11:54:14Z

Роман дописан и даже вычитан.
Несомненно, внутри немало пляшущих блох и виляющих хвостов.
Все, кто желает получить фулл-версию - отмечайтесь в комментах с веревкой (чтобы тащить груз) и мылом (без него роман в почту не лезет).

КОНЦА НЕ БЫВАЕТ

2008-08-26T22:05:22Z

КОНЦА НЕ БЫВАЕТ

Точка

2008-08-26T22:04:49Z

Точка – иногда двери не запирают специально, чтобы вор мог беспрепятственно попасть в дом и вынести оттуда любую прелесть, которая придется ему по душе. Я сею точки, потому что они мне не мешают. Зато ты – читатель, спотыкаешься о каждую из них и летишь в мой замысел кувырком. Точка – не конец. Точка – это возможность подбросить тебя вверх тормашками и поглазеть, что у тебя внутри. Добро пожаловать в мою голову. Оставайся! Будешь крендефли с марксом?

Брандлькаст

2008-08-26T22:02:58Z

Брандлькаст

Во всем мире шел дождь.

Осень словно взбесилась, подбрасывая в топку палой листвы яркие брызги бордового, золотого и алого. Осень пылала, сжигая себя дотла. Во всем дожде не нашлось бы и капли жалости к тем, кто копошился внизу. Да и не стоили они жалости.

Люди молились и копили слезы. В городах больше не зажигали огней, впрочем, и городов больше не было. Черные раскрошенные зубы развалин.

Копыта взбивали грязь, как сливки.

Лошадь была невысока, и всадник на ней казался чугунным, непропорционально огромным, лепленым из единого угловатого куска. К моменту, когда он въехал в деревню, всех жителей уже выгнали из землянок и воткнули коленями в грязь.

Ссыльных прозвали помойными эльфами. Больно гладкой была их кожа, слишком ясно смотрели глаза, слишком робко смотрели.

Помойные эльфы. Мусорные короли. Трущобные владыки.

Едкая, злая издевка.

Когда-то каждый из них мог похвастаться ученой степенью или длинным витиеватым титулом, не говоря уже о роскошной библиотеке в сотни томов. Большее, на что они могли рассчитывать сейчас – лоскутное одеяло, рубище из мешковины, пара рыболовных крючков, да милость крепкого сука и пеньковой веревки – в финале.

В них еще догнивала столичная спесь: они умели красиво говорить и плохо опускали взгляд в землю. Но опускали! Торопились! Однако они до сих пор были живы и цеплялись за эту скудную, рваную, голодную жизнь изо всех сил, а те, кто горел и швырялся взглядами, уже давно и полно накормили собой жадную землю.

Сапоги рыцари довольно чавкнули грязью. Вкусная жирная грязь. Как приятно ткнуть в такую непокорного раба! Как сладко вытереть ее о нахальную рожу!

Стоя рядом с лошадью, всадник оказался много ниже ее. Совсем карлик!
Ребенок.

Он откинул со лба капюшон, и те, кто все же исподлобья подсматривали, вмиг узнали его.

Как и всех прочих детей тринадцати лет от роду, его забрали от родителей год назад и отвезли туда. Далеко в горы. Высоко, к самым облакам. Там с ним творили такое, что даже сейчас у него дрожала верхняя губа, и начинал страшно болеть живот. Спустя год его выгнали вон. Выбросили на снег. Голого. Изувеченного. Бесконечного злого.

Он не стал исключением.
Так поступали с каждым.

Каждый, кто сумел спуститься с горы до второго перевала и добрести до заставы, получил комплект теплого белья, лошадь и тридцать пехотинцев, острых и исполнительных. Дальше он сам знал, что делать.

- Где они?

Никто не помнил, мальчик это или девочка. Эта, казалось бы, важная деталь как-то незаметно выветрилась из памяти, выскользнула, поблекла. Да и какая теперь была разница? У него были ломкие соломенные волосы и крупный нос. Фамильные волосы и нос. Рыцарь был очень похож на своих родителей. Тех тоже, бывало, путали в полутьме или спросонья.

По его знаку пехотинец ткнул обухом копья эльфа, что стоял у самого края деревни. Тот задрал вверх подбородок и уставился в небо, опасаясь взглядом оскорбить рыцаря.

- Где они? – вновь повторил тот.

За низкой плетеной оградой торчали плоские тесаные столбики.
На каждом была табличка или рисунок.
Очевидно, художник хорошо знал каждого умершего и провел с ним немало времени, столь ясны были лица. Столь живы.

- Прочь! – рыцарю не пришлось повторять, миг, и у кладбища он остался один.

По сердцу словно провели когтями. Он почувствовал, как кровь, горячая, мстительная кровь мгновенно заполнила глубокие раны и закипела в них. Он даже не верил, что может быть так ослепительно больно. Так свежо. Так ярко.

Они оба были, как живые.
Франтишек чуть щурил правый глаз, а у Ярмолки над левым ухом вился непослушный локон.

«… в дожде и грубости, помойные эльфы вошли в самые незначительные ворота города. Стражники были укутаны запахом уксуса, сна и похмелья и казались насупленными младенцами. Их пустые шлемы валялись поодаль, облепленные стрекозячьими крыльями, как сундук марками.
- А зачем они туда пошли?
- О, они отправились искать смехового мастера.
- Это еще кто такой?!
- Ну-ну-ну, если кое-кто будет вылезать из-под одеяла, то нипочем не узнает от меня, ну, ни словечка ни о каком стекольном мастере.
- Так ведь он смеховой был!
- Ууу, какой привереда выискался. Стекольный-смеховой, рыба-крыса золотой!
- Рыба-крыса? Он в подвале живет? Как у тетки Онивелки?»

Голоса из прошлого звенели в голове рыцаря, то отдаляясь, то заполняя ее всю. Сам не заметив того, он упал меж двух могил и сотрясался в жутких, калечащих душу и тело, рыданиях. Это было против буквы. Его же солдаты должны были вздернуть рыцаря на пики, но вокруг сидела только тишина и ее братья. Не в их правилах шуметь и сдавать кого-то на погибель.

«- Теперь ничего насовсем не сломать! Мир состоит из Башен. – непонятно объяснил Ярмолка. – Самая мелкая частица бытия. Хочешь, не хочешь, а ты сложен из Башен, - палец, вымазанный в сгущенке, чиркнул по Кржемельке, - ты, и даже он. – все поглядели в сторону гада, который явно заинтересовался нашей троицей».

- Это тебе, - рыцарь достал из-за пазухи слипшуюся горсть карамели и положил ее на вершину крохотной посмертной башни Франтишека. – А это для мамы. – худая, давно не мытая рука с особой нежностью повесила на столбик Ярмолки кулон с улыбающимся котенком.

Такими они стали.
Карамельная и Кошачья Башни.

Затем рыцарь поднялся, и взгляд его оледенел. Он помнил, что в конце сказки обязательно приходит чудовище, которое могут победить только все герои, взявшись за руки.

Он не был героем.
Но и чудовищем стать не хотел.

Помойные эльфы – как же он ненавидел это прозвище! – по-прежнему стояли на коленях. Сердце рыцаря на миг сжалось, сомнения били прямой наводкой, находя самые мелкие щели в, казалось бы, безупречных доспехах самоуверенности и цели. Все, что вросло в него за год жизни в горном каземате, выламывало руки и требовало выполнить долг. Собрать всех детей тринадцати лет, а строптивых и стариков предать мечу.

- Ты, ты и ты, - голос рыцаря ломался. Буквально неделю назад ему исполнилось четырнадцать. – Отдайте свои копья вон тем людям.

Пехотинцы безропотно повиновались.
Рыцарь прошелся вдоль строя униженных людей и пинками заставил всех встать. Дождь мочился на них, заставляя горбиться и чихать.

- Вы, - повелительно взмахнул рыцарь десятку самых опытных бойцов. – Разведайте дорогу!

Он подождал, пока все оружие, что было у его пехотинцев, окажется в руках эльфов. Паница пойманной птахой билась в груди. Страх, густой, как чернила, растекался по гортани, мешая дышать и говорить.

Он медлил, смешной мальчишка – или его нерешительность была вызвана обычным девчоночьим страхом?! – ведь ему еще никогда не приходилось предавать СВОИХ людей. Он начал с десткого лепета, постепенно повышая голос.

- Я очень люблю сказки. Мне их рассказывала мама. Про двух помойных эльфов. Про Башни. Про волшебные приключения. Меня зовут – Кржемелька. Я – такой же помойный эльф, как и все вы. Вы знали моих родителей, вы предали их земле. Я не знаю, слышат они меня или нет. Я даже не знаю, что такое Брандлькаст. А ведь это важно, так важно… - и чувствуя, что речь его уже набрала нужные обороты, что она уже срывается, как пружина, закрученная до упора, он закричал, будто ударил со всего размаху по стеклу. – БЕЙ!!!

Даже дождь на миг отпрянул от земли.

Эльфы, застывшие с оружием в руках, словно отмерзли. Многие из них побросали копья и кинулись на солдат с голыми руками. Грязная кровавая карусель плюхнулась в жижу и покатилась, собирая тела и вопли в один тугой, крепко сшитый самыми толстыми нитками, клубок. Изредка из него показывались отдельные руки и ноги, но понять, чьи они, и на чьей стороне преимущество было невозможно.

В грязи все были равны.
Наконец, Кржемелька сумел поднять голову.
Над полем боя торчали стоны.
Они были глубоко вогнаны в землю и помечали собой те тела, что еще способны были стонать.
Их было мало.
Острые, окровавленные единицы.
Но это были эльфы.

Уже не помойные, настоящие, истинные эльфы, о взгляд которых можно было порезаться.

Кржемелька встал, стараясь не опираться на левую ногу. В боку свистела колотая рана, но голос его был тверд, как никогда.

- Я – Кржемелька, сын Франтишека и Ярмолки, что лежат на этом кладбище. Я не умру, потому что сложен из Башен. Никто из нас не умрет. Страха нет! Боли нет! Смерти не существует! Отныне и впредь. Это говорю вам я – Брандлькаст! – горло все-таки перехватило, но дождь, трусливый водолей, притих и прислушался к новым словам. - Сегодня мы пойдем и убьем тех, кто убил нас! – хорошие настоящие сказки никогда так не заканчиваются.

Они так начинаются.

Копушиные силы

2008-08-23T20:09:48Z

Копушиные силы - ребенку известно, что копуша даст 316 очков форы любой лошади и то сделает ее на одних задних лапах. Детям и не такое ведомо, а вот взрослые до сих пор заблуждаются. Короче, 144 копушиные силы, что были у Эпической Башни под капотом – это почти столько же, сколько нужно, чтобы разогнать четвертушку луны до второй космической скорости и выиграть, наконец, бессмысленное ралли Альфа Пакиставра Проксима Клыбедя. Который год добираемся до ¼ финала и гнусно чмокаем.

Мамины сказки

2008-08-23T20:09:14Z

Мамины сказки – мама многое пережила. Но она никогда не расскажет вам, как ужасно в одиночку подниматься по Зубастой лестнице или искать верную ноту в свадебном стоне Тысячи пещер, красться мимо стражей в черном, выскабливать из панциря едва ли съедобную улитку, ловить носом запахи ледяной травы, врать, глядя в глаза банде мясоедов, говорить правду Яйцу Скемма, листать Книгу, находя в ней свое имя вычеркнутым – везде, на каждой странице! Мама согреет для вас суп. Она варит отличный суп. Но специально для вас она приготовит нечто особенное. С корешками и ластами. Затем она разожжет для вас камин, присядет рядом, укутает колени пледом, затуманит взор и затянет, тепло пришептывая и растягивая гласные, мягкую сказку о короле всех эльфов, которого звали Сяку, и о том, как он избавлял их от скорлупы. Вы слегка потяжелеете после супа. Ворота ваших век со скрипом сомкнутся. Но это нормально. Медленный сонный суп действует украдкой. Когда вы уснете, мама аккуратно приподнимет домашнюю юбку и ловко напрядет паутины, закутает вас в одинаковые коконы и подвесит под лестницей в чулан. Там прохладно, и нет любопытных глаз. Это на той половине дома, куда не заходит никто, кроме нас. Затем она тщательно перемоет всю посуду. Выльет суп – его нужно есть исключительно свежим! – и до блеска надраит кастрюлю. Она будет еще долго метаться, стирать пыль, вытряхивать половики, убирать. Но все ее потуги не смогут убить оставшееся время до рассвета. Наконец, она выйдет на балкон, и ей мучительно захочется курить. Мама поборется с этим желанием пару минут, неистово и жалко, для вида. Достанет портсигар – если бы нам удалось его найти, мы разбили бы его, разломали, сожгли, а матери надавали бы по рукам, но она чертовски ловко его прячет! – переломит пополам тонкую синюю сигаррутку, вопьется в нее резким поцелуем, чиркнет дрожащими пальцами, другой раз, еще, еще! И закашляется, закерхает, потому что до сих пор не научилась курить. Маму скрутит дикой угловатой судорогой. Ноги сцепятся коленями, а голова запрокинется к самому горбу. Она будет задыхаться. Мама почти умрет. Но все это будут спазмы блаженства. Судороги счастья. Окурок вывалится из ее пальцев, и мы найдем его утром и будем избивать старуху, пока та не признается, что курила этой ночью, что была зла, боялась, но курила! Курила! А значит – была счастлива. Впрочем, до утра еще следовало дотянуть. Мы крепко спали в своих конвертах. У нас еще не выросли ноги, чтобы шустрить по ночам. А мама стояла, подперев дверь на балкон, смотрела в мутную молочную дымку на восходе, терла большим пальцем меж указательным и средним, там, где окурок прижег ее дряблую, размеченную пигментом, кожу и вспоминала: как ее жрали на каждом пролете Зубастой лестницы, но она упрямо ползла вверх; как лопались ее уши, и кровь толчками струилась по шее, когда она не сумела отличить припев от куплета в свадебном стоне Тысячи пещер; как ее взяли силой стражи в черном и хохотали над ее робостью и мольбами; как билась латная улитка, бывшая куда более сильным бойцом, чем мама, и каким нежным было ее оголенное мясо; как ледяная трава прорастала в ее тело; как банда мясоедов отворачивалась от нее и блевала, не в силах поверить в ее шрамы; как Яйцо Скемма лопнуло изнутри, хоть мать трижды ударила по нему снаружи, и то, что должно было родиться оттуда, оказалось настолько мерзким, что мама до сих пор кричит от одного воспоминания о нем; как она вырывала целые страницы из Книги – да-да, этой самой, ГЛАВНОЙ Книги! Мама заплачет. Новым окурком поставит точку. Распишется. И пойдет спать. Мама лучше всех рассказывает сказки. В них нет ни слова правды.

Божий пластилин

2008-08-23T20:08:31Z

Божий пластилин – получилось всего четыре цвета: густой синий, воздушный алый, желтый в крапинку и зеленые разводы, какие оставляет после себя волна, откатываясь назад в море. Добрый-добрый бог. Разве ты еще не истаял, не истончился, не испарился? Стало быть, все это произошло с тобой ДО печальных событий, известных массам, как прорастание Клюва? Аааааааааа! Мы и вовсе заглянули в первый узелок твоей истории. Вот как ты стал Богом… Любопытно-любопытно! Случилось так: «… в плаще с серебряным подбоем скользнул мимо. Бог смотрел вслед, дернулся, будто хотел закричать, отказаться, взмахнул рукавами, словно выбрасывал что-то. Казалось, фигура в плаще нашла щель в топких закатных сумерках, на миг она замерла, как перед прыжком в воду, а после тощей ловкой кляксой расплылась в воздухе. Бог задумчиво поднес ко рту четыре крошечных липких пластины и подышал на них, силясь отогреть чары своим дыханием. Четыре слитка. Четыре материи: ночь, уголь, кость и тина. Ладони бога были костлявы и схожи с птичьми лапами. Пластилин тек по ним, грозя пролиться тягучим дождем. До сих пор бог был беспечен, творил чудеса без учета и ведомости, показывал слезы, ключевал. И теперь, заполучив полные горсти сказки, бог медлил. Разумеется, медлил он на ходу, пролетая теплыми, как ватрушки, улицами, и каждый раз мчась мимо очередного пряничного домика, в котором, несомненно, гнездилась образцово-кукушная семья: бабуська-дедон, внучек и две внучки, замордованный пахотой или чугуннариевым станком папаша и дородная лице-мать, бог шлепал клейкой от пластилина ладонью по ставне или дверному косяку, оставляя после себя яркую растопырку. Пластилин довольно хлюпал и стремительно застывал. Меченые дома потом еще долго выламывали коленца и творили дела. Пластилиновые человеди восставали и бурлили. А пока бог бежал. И ставил, лепил, мазал кругом. С пальцев его капал раскаленный пластилин, оставляя позади глубокий след. Наконец дыхание бога свернулось длинной гофрированной трубой и завязалось тремя мускулистыми узлами. Он споткнулся, упал на колени и хотел бурно разрыдаться. Но вместо слез из глаз посыпались прошлогодние колючки. Они раздирали щеки бога, они наполняли его рот крупным песком. Маленькими острыми якорями впивались колючки в бороду бога, его одежду и не пускали, тянули, рвали. Туго натянутым парусом затрепетал в ночи плащ с серебряным подбоем. И опять его хозяин уронил богу в ухо горсть нужных слов. Какая пытка! – вскричал бог, бессильно терзая свою спину. – Весь этот чудесный пластилин мог принадлежать мне одному!!! Алчность откусывала от него большие куски и урчала от удовольствия. Бог вскочил на ноги, проклиная и вопя. Дыхание вернулось к нему, испуганно смотав гофрированную трубу в один плотный пульсирующий комок. Огромными курингуриными прыжками бог помчался назад вдоль ставен и палисадников и зубами, ногтями и пряжкой ремня принялся соскабливать свои отпечатки. Теперь это были матерые, сухие знаки. Рука, открытая, как признание. Но все равно ему удавалось отломить, выдрать, вылизать. Хоть на гран, но отнять. Пластилиновые ладони взывали к нему . «Нет-нет! – кричали они вслед. – Ты же хотел подарить нас людям!!!» Но бог был глух к мольбам. Он пожирал. И не насыщался. Он был вымазан в пластилине с головы до ног. Бог был смешон. И когда над ним начал смеяться весь свет: дома, фонари, скамейки, дорожные знаки, канавы, резные уточки, флюгера, помойные горшки, когда он сам увидал свое отражение в витрине цирюльни и довольно захрюкал, откуда-то из ночи, из глубины, из крови, тесного, заклепанного подтекста, с болью и стенаниями выпросталась буква Б, наделяя Бога его краденым пластилиновым могуществом".

Франтишек уже шел по вене

2008-08-21T22:14:42Z

Франтишек уже шел по вене – еще в детстве, тайком от всех, Франтишек засел за ювелирную ковку. Руки мяли, гнули и сворачивали в звонкие блины холостой металл. Франтишек мечтал, как выкует себе свирель. Быть может, это будет не самая чудесная свирель на свете, но он разбудит ею нежных дреббикоз, и те подхватят его и понесут вдоль фиолетового горного хребта, берегом солевого моря, и дальше, дальше, за каемку подтаявшего горизонта. Но свирель никак ему не давалась. Придумывались исключительно полые иглы. Он даже запатентовал их в качестве отличного средства отдыха. Важно было отыскать великана побольше. Нашпиговываешь его тушу полыми иглами, нащупываешь вену… и бродишь извилистыми протоками, изучая внутренние миры. Забава быстро нашла себе поклонников. Родился даже целый Союз Венников. Другое дело, что великаны от такой напасти резко измельчали и выродились – не каждый мылся перед посещением их нутра, а уж про объедки и прочий мусор, сам Бог велел молчать. Франтишек учердил было Лигу Спокойствия и выступил перед внутревенными путешественниками, но изобретение уже пошло в народ, и отца-первооткрывателя мало кто слушал. Поголовье великанов шквалообразно сократилось. Гиганты мутировали в карликов. Большая часть бездомных, калек и рыб-прилипал резво просекла, что внутри чужого тела не нужно заботиться о краюхе хлеба и крыше над головой. Города переживали роковой бум паразитизма. Некоторые великаны, заручившись поддержкой столичных эскулапов, добровольно превратили себя в гостиницы и парки отдыха. Проституки пили горькую и сетовали, что в них входят реже, чем в этих мамонтов плоти. Франтишек метался и рвал волосы на своих ногах. Кругом торговали полыми иглами, и никто и слышать не желал ни о каких свирелях. В конце концов, на юге Пасти разгорелась натуральная война, в которой три сотни кариесных человечков, захватив десяток спящих тел, поторебовали признать их суверенитет и полную независимость. Тела, проснувшись, шумно вознегодовали, но выгнать из себя шуструю заразу не смогли. Мир стонал и корчился. Он был изъеден, источен, вымучен и выкручен, как постельное белье, сшитое из дынных кожурок. Франтишек пытался ему помочь, но руки с прежним упорством мяли, гнули и сворачивали все, что угодно, но только не свирели. Чаще всего из них выходили проклятые иглы. Франтишек не давал им ходу, а тут же плющил в узкие зазубренные шпажки, которыми прибивал к дереву особо острые уши. Наконец, венозная угроза выросла до масштабов национальной безопасности. Какой-то умник решил прогуляться по вене самой Пасти. Почва дрогнула. В городах панически замолотили в колокола. Повсеместно отлавливали внутриутробных туристов и втыкали в них все иглы, что обаруживали под рукой. Не избежал хромомой участи и сам Франтишек. Сколько бы он ни отбивался, как ни молил о пощаде, хмурое ополчение было неумолимым. Иглы входили в него, как ключи в замочную скважину. И только вместе с последней, утонувшей в его сердце, Франтишек раскрылся, как бутон, и впервые по-настоящему заплакал.

Зло

2008-08-15T20:30:47Z

Зло – во всем прочем я был абсолютно согласен со своими детьми. Редкое фамильное единодушие! Я и сейчас готов принять любую их точку зрения по любому вопросу, кроме этого. При всей либеральности взглядов, при глухой, почти демонстративной толерантности я все же ненавижу Зло. Как оно было… В мелкой, почти полностью растворившейся в соли, запахе гнилых водорослей и вечном кашле, рыбацкой деревушке мать принесла в подоле ребенка, до пояса зашитого в рыбью чешую. Кумушки рассудили строго и враз – дрянь! – и наказали немедля топить в студеной волне. Мать вскинула клокастую голову, закусила слезу… и пошла топить. Связав для верности ноги, она сунула дитя головой в море. Плод долго глотал черную воду пополам с песком, упрямо молотил ручонками и взбрыкивал. Затем тельце его отяжелело, разбухло, и малец угас. Дрянь. Я говорю громко. Я показываю пальцем. Имя такой матери – дрянь! Я кричал бы: сдохни, сдохни, падаль, но здесь не умирают, здесь все гуманно, здесь терпят до конца и еще дальше. Зло вернулось спустя три дня. Ровно столько стоит память. Он пришел перед самым рассветом, чтобы мамочка смогла, как следует, разглядеть его пальцы, кожу, его волосы, его глаза. В особенности, глаза. Она бежала. Они всегда бегут. Безумная безутешная мать. Разорванные одежды. Обугленный взгляд. Родительница Зла. Нелепая, гадливая, подлая. Она ринулась к кумушкам. Мстить. Она поджигала хибары, и те чадили, как тюки с ворванью, как свечные плевки, как кляксы золовьего жира. Она рвала волосы и цепи. Она отвязывала лодки, и те разбивались о скалы. Она запутывала сети. Она оглядывалась, заискиваясь, она смеялась, она вскидывала руки к нежно-розовому небу. Мать пыталась искупить свое злодеяние, и никак не брала в толк, отчего ее дитя молча пузырит белыми от соли губами и никак не выражает свой восторг от столь щедрого возмездия. А ребенок шел за ней следом, звонкий от пустоты, равнодушный, стеклянный, и ему было ужасно скучно чинить Зло, но работа не йолка, в лесу не растет. Он расцвел, раскрылся, просветлел один лишь раз – когда настала пора казнить детей. Что-то твердое открылось в нем, стальное, ветвистое. Оно распороло Зло изнутри точно так же, как он рвал на куски этих рыбных детишек. Он кромсал и портил, и визжал от удовольствия. И это был так страшно, так едко: корчиться от наслаждения и стонать от муки. Зло не желало удовольствия, но купалось в нем! Он забыл за спиной черные зубы развалин и обрубки стенающих тел. На его стопах запеклись чужие крики. Он оставлял следы из чешуи и плавников. Его мать стояла на коленях перед лицом седого шторма и кормила собой тех, у кого остался рот. Зло ушло. Зло вернулось. Оно возвращалось с тех пор множество раз. Оно несло в себе предательство, измену, раны, чумные болезни и невыплаченную страховку. Оно рассыпало по земле свои зерна, и из тех прорастали пороки и удовольствия. Вот что меня подлинно бесит! Удовольствие. Обычное Зло скучно и въедливо, как бухгалтер. Оно работает. Вбивает в простыню жизни черные клинья. Рыбий сын по колено в воде методично калечит очередного ребенка. Кровь раскрашивает воду рыжими локонами. Сейчас Злу пасмурно. Оно щадит малыша, выпускает скрученное тельце и не обращает внимания, пока течением его не сносит к берегу. Затем Зло долго лижет свои ладони. Оно скучает. Зевота-скальпель щекочет его щеки. Тысячный день среди миллионов оттенков серого. Зло будет кисло кривить рот, пока внезапно не ощутит корундовый укол навылет через левую лопатку. Блаженство, такое резкое, что у него подломятся ноги и лишь колоссальным глотком воли удасться погасить волну паники, скует его и опрокинет-таки наземь. Настала пора совершить что-нибудь ужасное от удовольствия. Зло будет рыдать от восторга. Если бы ему еще разрешили убивать… Но мир строг и не любит выскочек.

Болеть

2008-08-11T20:40:54Z

Болеть – их стремительно закутали в больничные пижамы и уложили по одинаковым койкам. Те были стреножены у изголовья и воинственно гудели панцирными сетками. Медсестры, похожие на белые торшеры, постоянно суетились и мяукали. Во рты больным горстью засыпали каких-то целюль, а тела туго укутали кусачими одеялами с рубчатыми казенными пододеяльниками. Тумбочек не было, поэтому вещи из карманов свалили прямо под кровати. Шиллинги брызнули по сторонам, а мелкая живность очухалась и начала расползаться. Он вяло дернул рукой, но сил на большее уже не осталось. Она просто откинулась на подушку и переливисто застонала. К вечеру удалось разлепить веки. Палата была подлинно громадных размеров. Все в ней было исполнено такого великанского размаха, что взгляд терялся, метался и с дробным стуком бился о потолочные балки. Пахло карболкой и гноем. Омерзительный коктейль. Но здесь он почему-то был уместен, как были уместны оспяные следы от чьей-то поспешной рвоты, трещины в стенах, откуда топорщились любопытные сорняки, и громадные, просто неописуемо гигантские мотыльки, сонно ползавшие по потолку и снизу выглядевшие, как обычные насекомые. Из сотни кроватей, в жутком хаосе громоздившихся друг на друга, занята была едва ли треть. При этом в палате оставалось очень много свободного места – хватило бы сыграть в кротбол и бейсникет. Или крокотт и бейснибол. Это уж как посмотреть. Влезли бы все шесть команд, разом, на одно поле. Причем их возня явно ничего не испортила бы. Сюда привозили безнадежных. Проигравшихся. Многие лежали даже не на койках, просто скатились на пол и глядели в пустое потолочное небо дырявыми глазами, а руки продолжали тасовать или бренчать, сдавать или подкидывать, забивать или опрокидывать, щипать, рубить, подрезать, закидывать, вносить, сшибать и обстукивать. Он тоже проигрался, а она, как верная самка, безропотно последовала за ним. Утром приносили винтовой бульон и ввинчивали его даже тем, кто уже почти сровнялся с цветом ковровой дорожки. Днем давали червовую вату. От нее у больных по всему телу вскакивали пакости разных мастей, и ими деловито занимались дневные врачи. В полдник били плетьми. Тех, кто кричал, забирали. Безнадежные кричать не умеют. На ужин выкатывали бочонок с перьями и тушью и наливали всем ровно столько, сколько несчастный мог вытерпеть. И все время зудели, пинали, выругивались, кормили зуботычинами и окурками. К ночи в больнице устанавливалась густая тишина. Затихали врачи, в испуге глядя на часы-палачи, затихали суетливые рабочие, похожие на многоточие, затихал водный титан, гулкий, сумасбродный тиран. Запирали двери на засов. Открывали створки шкафов. Откуда-то появлялись ночные врачи, туго перемотанные ремнями, строгие, одинаково косоглазые. Они молча расходились по этажам, будто брали здание штурмом. Как тошнота, накатывал страх. Больные разевали пустые нулеватые рты, словно древние космические рыбы. Стены отражались друг в друге. Пол хмурился и чернел. Тишина скорбела и смачнела. И ней, этой лазурной, коренастой, упругой межзвездной тиши первыми падали вниз мотыльки. Они пикировали и у самого пола распахивали свои колоссальные крылья, будто надеясь укутать ими весь наземный мир. Вслед мотылькам падал потолок. Он рушился отдельными кусками, неудачно, не к месту и порой даже задевал больных, отчего те кривились, давились и выпадали из общей пафосности момента. Затем начинался кроватный падеж. Ножки постелей подламывались, больные, те, что еще лежали на кроватях, сыпались на пол, и, тишина, наконец рвалась на части, лопалась звоном, скрежетом, бряканием, стонами, охами, всхлипами, и во всем этом бардаке, по уши в заботах и проклятьях, никто не видел и не слышал, как в больницу входил Он. Его мягкие морщинистые сапоги вкусно чавкали по лестнице. Он не прекращал сосать мятный леденец. Он сосал только мятные леденцы. Его тонкая, лишенная двух пальцев рука, ровно скользила по перилам. Шляпа, аккуратно надвинутая по брови – Он всегда носил одну и ту же шляпу и всегда одевал ее сходным образом – собирала на себя бурую кирпичную пыль. Он щурился. В Его кармане бренчала связка ключей. Он подходил к своей двери на третьем этаже, и только тогда больница будто бы приходила в себя, очухивалась, замирала. Он доставал связку и долго изучал ее, раздумывая, какой из ключей отпирает этот замок. Затем он окунал ключ в замочную скважину и всем телом налегал на массивную, окованную старой медью дверь. Сей же миг мотыльки начинали метаться, как угорелые, бились грудью об окна, расшибали их, резались стеклом и падали во внутренний двор, где шумно и бестолково страдали от ран. Больные принимались мычать. Кровати вставали по стойке смирно. Ночные врачи сворачивались в свитки, как бывалые улитки. А Он садился за стол, доставал журнал посещений, и начинал скользить своим ужасным, с шестью фалангами и развоенным ногтем, показательным пальцем вдоль бесконечного списка тех, с кем ему хотелось поиграть. Немудрено, что на этот раз он остановился напротив фамилии Брандлькаст. Они оба были к этому готовы.

Свобода

2008-08-08T09:19:38Z

Свобода – когда поют на неизвестном и, возможно, даже непереносимо ужасном наречии, а ты слушаешь и улыбаешься, потому что уши твои и тело твое, и душа, и помыслы глухи ко всему чуждому и послушны твоим лишь желаниям. Свобода – когда врешь самому себе, и тебе это нравится. Так поступаю я. Так не хотят, но живут помойные эльфы. Так сделаешь и ты, когда подойдешь к краю и поймешь, что это всего лишь лестница. Спустись по ней, и ты найдешь жестяные коробки с яркими кислыми леденцами. Это концентрированная свобода. Съешь ее. Покатай на языке. Проглоти. Ты не станешь от этого счастливей и чище. Но ты поверишь, что есть и другие миры, кроме этого; что за краем есть небо; что у бездны есть дно; у колеса – ось; у снега – мать; у дерева – цель; у прямой – окончание, а я говорю с тобой, чтобы покормить своей душой. Свобода прекрасна. Она – хищница. Ей тесно внутри тебя. Ее гонят потные бесы: страх, сомнение, честь, восхищение, похоть. Тогда она высыпает на коже мелкой сыпью, и умелые руки обдирают ее костяными скребками, и это больно. Больно все, что похоже на правду. Той здесь даже не пахнет. Свобода – самая приятная форма лжи самому себе.

Пернатые души

2008-07-30T20:36:16Z

Пернатые души – не могу сказать, как они входят в меня: разламывают стены, вползают через тонкие канализационные ходы, высаживают двери, распахивают окна, стучатся поздно заполночь, прилетают в твердых казенных конвертах, мелькают в уголках настороженных глаз, стекают по выгнутым запотевшим стеклам очков (хоть я и не близорук). Они всегда находят меня. Пернатые души. Они нисколько не похожи на ангелов. Скорее это ящерицы с пухлыми губами, в подтяжках, пенсне, с трубками и дудками, но у всех есть крылья. Перьевые и ломкие. Души – мои музы и поводыри. Они дают мне свои крылья, на время, а сами сидят в сторонке, ощипанные, голые и злые. Им бы чайку, но я занят. Я одухотворен. Я режу текст. Я пишу ровно четыре истории, и то, что испачкало собой страницы выше и ниже, принадлежит пернатым душам. Сказка о том, как мальчик становится Королем. Быль о нем же, почуявшем силу и низвергнутым ею. Строгий реализм про Королеву, которая предает своих детей ради трона. Витая фантасмагория про большое и малое, что дерутся до первой крови, а умирают всерьез. Мне не нужно иного. Мазками этих четырех историй я расскажу любую невидаль. Почему же тогда мне так тошно, так горько, отчего так остро встает в горле вопрос, почему он рвет меня, сверлит, молотит изнутри: зачем-зачем-зачем, паразит, ты обрек всех существ в своем мире на четыре глупых участи: стать, упасть, предать и познать неудачу?!! Я молчу. Перья вылезают из моих обмякших крыльев. Дух покидает меня. Я опустошен. Я улыбаюсь. В моей голове, пустой, начинающей плешиветь голове, на бережку сидят два помойных эльфа. Оба закинули удочки в воду, и оба делают вид, что рыбалка их совершенно не интересует. Оба отвернулись. Оба прислушиваются к чириканью часо-рыб, но их внимание глубоко похоронено в деталях досуга. Один чертит на песке схему укреплений огромного города, от старания даже высунул язык и присвистывает. Другой катает пяткой круглые камушки, стараясь одним касанием загнать их в воду. Рыбы с возмущенным тиканьем расшмыгиваются по сторонам. Помойные эльфы беззаботны. Они знают ответ, на терзающий меня вопрос. Я обрек их всех на четыре глупые участи потому, что… иначе я не буду за них переживать. А им мучительно нужна моя любовь. Ведь я их создал.

Беда

2008-07-17T20:24:07Z

Беда – звали его беда. Жил он в столовой, подбирал крошки, цокал когтем по тарелкам и спал в углу на куче картофельных очисток. С виду был ни мужик, ни баба. Недоразумение с хвостиком. Всего боялся. Бегал. Взглядами из-под сальной коросты волос зыркал. На старух в очереди огрызался, а пузатых грузчиков пугался до одури, до икоты, до круглых лужиц на выщербленном кафеле. На директоршу свистел. На завхоза пасть щерил. Единственно, кто мог заставить его работать, был уборщик. Тот, без всякого межондэ, брал беду за голенастый крысиный хвост, отвешивал растоптанного пинка и отправлял гонять тараканов. Насилие беда уважал. И сам чинил его гоночному тараканьему племени без суда и жалости. Стараниями беды в столовой почти не случалось жутких насекомых половодий. Должно быть, поэтому сюда захаживало даже глубокое начальство: бургиректор рудника и икконжинеры. На руднике кругодневно трудилось более четырех сотен троплей. Все они добывали Волю. Прокарабы, икконжинеры и сам бургиректор тщательно следили за тем, чтобы ни единая унция священной Воли не была утаена. В далеком Матерлянде Волей снаряжали полых истуканов, а те засовывали в чугунные пуччки, чтобы в весенний праздник Солнцепленения обстрелять из них толпы демонстрантов и упрочить таким патриотическим образом любовь к Вождю. Педагогический проект «Лед и Воля» не мог ждать долго. Страна была на грани распада. От нее уже отгнили далекие провинции, вот-вот должен был отвалиться речной рубеж, а столица прескверно воняла. Тропли вгрызались в мерзлую породу. Кое-кому удавалось подобрать лишнюю крошку Воли и втихомолку слизнуть ее. Беда ерошил столовую. С приходом холодов глубокое начальство стало более задумчивым, а уборщик насупленым. План хромал. Воля шла пополам с ненужным золотом. Беда распушил гребень и завел свои порядки: чистил хвостом посуду, жевал уши спящих кухарок и кусал за икры пузатых детей бухалалтера. До первых судорог потепления он держал столовую в страхе. С оттепеплью пошла чистая Волевая руда. Зима заплакала с сосулек. Беда сник. Земля неохотно отдавала миру пресованные комья Воли. Жила гуляла, как подвипившая молодка, заставляя икконжинеров придумывать все более мудреные способы мотивации троплей. Те, находясь за пределом тупости и самосохранения, по-прежнему отказывались лезть в глухие штольни, пробитые их предшественниками три века назад. Рудник был стар, как зубы Бога. Его нутро, закопченое, просевшее, кривое, напоминало стаю безумных восьмерок, сцепившихся ободами. Три века назад царь гламурных эльфов Иэ-Эн-Дар пригнал сюда войско и три тысяч пленных гнуплинов. Здесь же они все легли костьми, сточили мандибулы, вскрылись локтусом, но так и не смогли достать из глубин то, что было нужно владыке. Они отрыли 118 ярусов и пробили 413 штолен, напоследок залив свинцом самые глубокие – и самые тайные ходы к волосяному нерву Пасти. Что там хранилось, и кого хотел приструнить с помощью недряных сокровищ царь, не нашего ума дело. Нынешняя разработка Воли не нашла ни в какое сравнение с добычей Древних. Бургиректор, несомненно, понимал это, но расстраиваться не спешил. В его планах был домик с видом на плавучие Башни и шестая жена с объемистыми местами для прицельного хватания. Тропли сочились из-под земли и при свете дня, и под фонарем ночи. Смены тикали, как часы. Финал проекта «Лед и Воля» сулил рядовым троплям два выходных и жаркое с подливом в придачу. Начальству полагался отпуск и вафельная благодарность. Беда сучил ножками и крысился. Вместе с оттепелью в посетителях столовой как будто пропал страх. Случилось дикое – дочка учителя, занюханная оркриста! – сама пнула его после общего для всех школьников завтрака. Беда хотел было заверещать и накинуться на нее, быть может, даже впиться в шею, как вдруг увидел, с каким недобрым вниманием и жаждой следят за ним ее одноклассники. Беду шпыняли. Его сморкали и смахивали. По беде проходились утюгом и шваброй. На горизонте замаячило лето – жуткое для беды время, когда каждый гныщ норовил вытереть об него ноги и, ничего не заметив, пойти дальше. Утром шестого дня в 87 штольне ударил фонтан Воли. Опьяневшие, косые, сытые ею тропли повалили из рудника наружу. Никогда прежде икконжинеры не сталкивались с такой концентрацией жидкой Воли. Она хлестала, будто перебитая артерия, сбивала с ног, вскрывала коросты неуверенности и страха. Спусты два часа все начальство рудника было обезоружено и связано. Тропли подняли бунт. Бургиректора и его семью сковали по рукам и ногам пистольными цепями и выбросили в радиальную шахту. Икконжинеров, кого похватали на мясную потеху, кого выгнали взашей, а на кого просто сложили тяжелый прибор. Столовая была вынесена и размазана. Самый нелепый бунт – восстание дураков. Весна еще только-только подняла голову. Воздух кусал за губы. Все кивино, весь дурман-чай, все запасы питьевой бурды были вылаканы в первые пять часов бунта. Тропли с нижних ярусов не дышали никакой Волей и только-только явились со смены. Рудник был похож на крупный гранат, у которого смахнули макушку и страстно выдавили сок. По всей площадке у рудничных ворот валялось около сотни тел в разном градусе. Пальцы некоторых уже можно было отламывать и продавать, как мороженное. Беда все это время дрожал в кармане у третьеважного икконженера. Тот заперся в крохотной подсобке в столовой и выглядывал оттуда через щелочку, боясь, как бы его тут не спохватили. Вожаки троплей, те, что глотнули Воли с избытком, погнали свое икающее и шатающееся стадо обратно под землю. «Иззуз! – надрывались они. – Иззуз!» Что означал сей грозный вопль, не удалось раскопать и поныне. Беда совсем уже закемарил в кармане, как вдруг рудник прорвало второй раз за сутки. Из всех щелей, из каждого доступного шурфа, из расщелин, дырок и выбоин, из каждой трещины, случайно сделанной кайлом, из дверей, выемок, впадин, из каждой тени текла густая Беда. В своем волевом безумии тропли достигли самого дна древних тоннелей и вскрыли свинцовые печати. Беда короля эльфов почуяла свободу! И только маленький столовый беда, столь ловко научившийся останавливать тараканьи нашествия, мог помешать ей. Беда задрожал, лапы его онемели и обмякли. Неровная шерсть встала дыбом. Хвост заледенел. Но подземная Беда лишь прибывала, вышвыривая своими тугими струями ошалевших троплей из-под земли. Она сочнела и собирала силы. Беда поскреб по сусекам и нашел в себе капельку Воли, когда-то оброненную бургиректорским сыном. Икконжинер дрожал, будто был слажен из киселя. На его глазах волны Беды проломили и унесли прочь длинный стенд с наглядной агитацией «Льда и Воли». Жить было больше незачем. Беда выпрыгнул из его кармана и шустро слез по штанине. Икконжинер лишь скосил на него глаза и еще сильнее затрясся. Уличная Беда раздувалась пузырем. Еще чуть, и тот лопнет, разметав себя на многие дальности. Страна будет залита раздором и гадостью. Вождь сбреет бороду и оставит малохольный квадратик усов. Войска, вооруженные бедаметами, завоюют половину Пасти. Но на севере встретят отчаянное сопротивление и напьються горестей сами. Такие штампы мелькали в голове маленького беды, пока тот семенил по длинному коридору бывшей столовой. Он храбро пнул дверь наружу и встал на пороге. Здесь дом беды. Он не позволит страшим указывать, как и где ему жить! Взрослая Беда сперва не узнала в нем родича, а после лишь рассмеялась, колыхая огромным пузом и раскатывая по двору десятки мокрых тел. «Капля, - издевалась она, разглядывая крохотного, злобного ощерившегося беду. – Иди, проглоти море!» Она щелкнула беду по носу, больно, обидно, так, что его швырнуло через половину страны и размазало о спину какого-то помойного эльфа. Тот красил забор и отмахивался от помощи второго бродяги. Помоец чертыхнулся, ангельнулся, сплюнул, отер беду с лопаток, бросил валик и ведро с краской, подхватил удочки и второго эльфа под руку и пошел дальше, напевая. А огромная, прямо-таки мировая Беда громко расхохоталась и приготовилась смыть собой к Свинцовой матери весь этот чахлый мир. Как вдруг поняла: не хватает ее. Самой малости. Капли. Спина Франтишека была солона от вкуса беды. Ярмолка чесал щеку. Хвост беды остался лежать на дороге.

Богоклят

2008-07-16T18:24:11Z

Богоклят – вычурное и паскудное насекомое: тонкие, литые из ювелирного металла, конечности, узкое страстное тело, вертлявые пальцы, ажурные уши, проколотые до неприятной глубины глаза. Так гомонят очевидцы. Человек. Нет здесь такого слова, не завезли, не вызрело, не взорвалось, не высыпало по всему телу, как тревожная зудящая кайма, не пустило кольца по жиже, не ударило окороком, не скрипнуло, не сявкнуло, не окислилось. Башня – вылитый человек. Че. Лов. Ек. Ловец челов. Еконструтор ловчек. О чем клянет он Бога в столь поздний час? Неужто даже в мучном запустении и тесной скуке есть кому-то дело до старого помойного эльфа? Скрипят перьям прилежные монашки. Фиксируют. Трамбуют пузатые буквицы в продольные вагоны строк. Плавится богоклят. Ждет минуты. Чтобы выхватить героев прямо из воздуха. Как это важно – вовремя подставленная ладонь.

Дельтаплан

2008-06-11T21:32:44Z

Дельтаплан – крылатое устройство для обеспечения целевого падения. Незаменимо при точечном поражении наземных объектов. Пилот дельтоплана всегда попадает в цель.

Нюхательная еда

2008-06-11T21:32:11Z

Нюхательная еда – мы вас обоняем. Вы нас травите.

«Грузовой лифт! Камнеедки! Чудо!!!»

2008-06-11T21:31:36Z

«Грузовой лифт! Камнеедки! Чудо!!!» – если бы существовало тайное общество СД-РД-НТ, их опознавательным знаком были бы эти самые слова. Мало кому придет в голову употребить их совершенно случайно именно в такой последовательности. Скорее уж вы скажете что-то врое: «Улитка! Галстук! Современник!» Впрочем, тайники СД-РД-НТ опознают друг друга по запаху. И обходят стороной. Что может быть общего у терпкого укропа с запахом рельсов?!

Еда

2008-06-11T21:30:56Z

Еда – мы зовем вас едой. За это вы платите самой тяжелой монетой.

Календарь

2008-06-10T21:50:21Z

Календарь – великую Спираль каждый воображает по-своему. Для кого-то она – костяной частокол, с торчащими отовсюду хрящами и выступами. Для иных – солнце с алчными протуберанцами. Для меня – туго скрученный хвост. Но все мы сходимся в одном: из Спирали торчат буквы. Ю – врубилась в нее слева, упала сверху, будто топор, до половины погрузившись в мякоть. R – перевернутая Я – девочка, спускающаяся с горы, тормозящая о склон худыми лопатками, огромные глаза, распахнутый рот. Г – скоба с острой червячьей головой, рукоять, за которую хватаются боги в поисках точки опоры, любовь. Е – старик на коленях, он горит, он молит о пощаде, его последние слова. Н – две тонкие, обутые в стальные шипы ноги, глубоко утоплены в почву; на пузной перекладине – бляха с часами, обе руки вооружены хромированными плевательницами, снаряженными демонами. Календарь подчиняется тому, кто знает имя. Я не произношу его вслух. Я – это он.

Маслонт

2008-05-28T21:46:18Z

Маслонт – имя дали не глядя, сунули в руки, сморщенное, орущее, пачкающее газеты, в которое было завернуто; скользкое, маслянистое, рыбье, грибное имя. Так и привык себя величать. Прирос с годами. Присох. Очешуился. Близкие стали мусслонтом кликать. Намекали. Носом чиркали. И нет-нет, но поглядывали: вылезет из головы али нет. До 35 вроде удавалось держаться. А потом поперло поперек всякой мочи! Из ноздрей, из-под выкаченных губ, из кадыка – тонкими веточками, из ушей, огромных, не по мерке кроенных, из затылочных впадин, из локтей, из поясницы. Другие бы сказали «пух»! Но я клюну в точку: «меховирина»! И тут уж, кричи, беги, бойся, но маслонт ты, маслонт. От рождения имя тебе такое поручено, и сущность ты свою не изменишь, хоть до нитки меховирину выдергай. Зашуршавился, загустел, зарос. После и звери в шкуре появились. Сначала оглядкой, беглецы и каторжане. Потом молодые, с последышами, с семьями. А уж к закату и царская семья с котомками подоспела. Поделили шкуру на равные квадраты, церкви возвели, поля огродили, дорогу костяную пустили. Все чин-чинарем. Добрый маслонт вышел. Подвижный, хваткий. Так и бегал лесами, пока спиногрызы его фронтирили. И откинулся на рогатине охотных лягушек. Многие так влипали. Шкуру с него ободрали живьем и с позором пнули назад. Меховирина быстро угасла. Народ разбежался. Церкви загнили. Костяная дорога ссыпалась костяшками домино. Видать, от недостатка Калякция. А он, страшный, голый, ощипанный, цеплялся когтями за черные сучья на болоте, тонул, выдирал лапы из хваткой грязи и глухо ревел, от несправделивости, боли, отчаяния, от равнодушия и тоски, и от того, что имя, родное до завитушки, тоже бросало его, по капле сочась в ненасытную жижу.

Ржавчина

2008-05-20T21:18:00Z

Ржавчина – песок, с которым стираются шестерни в голове карточного бога. Тот чертыхается и подкидывает не в масть. На него уже косятся. Дергается веко. Еще немного и он не сможет подмахнуть туза из обшлага. А тогда закрывашка. Казенные нары. Лицо в ромбик. И дырка, через которую высосут талант. Шулер должен сидеть за столом.

Спелые слова

2008-05-20T21:17:35Z

Спелые слова – врут. Ешь их зелеными. Пусть расстройство, пусть горечь. Спелые все врут. Они и мир видят круглым.